MegaЦефалNews (MZN)



Сердце Пустоты


 

1. Опасная погоня

Все началось с того, что я убил своего соседа, или нет - еще раньше, когда я начал говорить. Вообще-то я начал говорить очень рано, месяцев четырех от роду, и первым словом, сорвавшимся с моих уст, была цифра. Сейчас я имею в виду не совсем это, а то, что я начал говорить о чем не следовало. Так, по-крайней мере, представляло дело обвинение.

Когда я убил соседа, было около одиннадцати часов, не представляю, что на меня тогда нашло - наверное накопились кое-какие претензии, а тут он еще принялся поливать свою лужайку. Временами я очень чувствителен к посторонним неравномерным звукам и дома у себя завел несколько вентиляторов, создающих белый шум с тем, чтобы любая неравномерность оказывалась поглощенной им.

Так или иначе, я увидел себя со стороны сжимающим в руках большой зонт из тех, которые используют в солнечный день вместе со специальным столом, в центре которого расположено отверстие. Я никак не мог решить, прозаично это или нет, быть убитым зонтом, и стоял в нерешительности, переводя взгляд с трупа на орошавшую его струю воды.

Сосед был человеком замкнутым, малообщительным и я подумал, что если оставить все как есть, то происшествие будет выглядеть естественным.

"Если я расчленю труп и перевезу части в лес, то подозрение обязательно падет на кого-то, кто мог это совершить. Тогда уже не будет пути назад."

Поглощенный своими мыслями, я двинулся через лужайку к дому и остановился у серебристого фольксвагена. Сосед, когда был жив, любил подержанные автомобили, поэтому мне не показалось странным то, что еще вчера фольксваген был красным. Дело в том, что наиболее подержанные марки верно служат своему владельцу в течение пары месяцев, после чего их заменяют на точно такие-же. Удивительным в автомобиле был не его цвет, а эмблема на капоте - она была нанесена через трафарет, что уже само по себе подразумевало больший труд, чем в случае использования наклейки. Я не привык думать, что у кого-нибудь хватит энтузиазма на подобный тюнинг автомобильного полутрупа, и заметив эту эмблему на предыдущем красном, счел ее капризом прежнего владельца. Я помню презрение, преисполнившее меня при виде нанесенного на заднее стекло веб-адреса, имевшего определенную связь с эмблемой, презрение к соседу как к чересчур неразборчивому и небрезгливому человеку, пользующемуся зубной щеткой неясного происхождения или подбирающему на улице окурки.

"Вольфганг так опустился, - думал я, - что даже не попытался удалить эту наклейку. А что если по адресу, указанному на ней, орудуют какие-нибудь анархисты?"

Стоит-ли говорить о том, что я никогда не пытался проверить своих сомнений относительно адреса, заниматься этим было омерзительно, как будто разбирать чужую корзину белья.

И вот сейчас мой взгляд остановился на этой эмблеме в виде стилизованного паука, она словно бы перекочевала на новую машину с предыдущей. В моем сознании пронеслись самые смелые предположения, но я отверг их все до единого, решив наведаться в дом, где могло найтись что-то, могущее пролить свет на все странные и таинственные обстоятельства, сопутствовавшие кончине Вольфганга.

Лучше и ближе всего можно познакомиться с человеком сразу после его смерти, когда следы его еще не развеял ветер забвения, его томительно зависшие дела не прибраны уборщиками мира сего, десяток незначительных деталей все еще ждет завершения условных жестов, дух привычек и обыкновений витает в воздухе, лежит на столах, в креслах, покоится на каждом предмете, словно пыль - и даже пыль до боли хорошо знакома со своим человеком, ибо только она знает тайну языка незримых для постороннего следов его. Никакая вещь одинокого, неподготовленного и потому очень глупого человека не ожидает вторжения инстанции, которая не долго думая оскорбит, осмеет и выбросит в мусорную корзину все самое дешевое, но оттого не менее дорогое.

Отпирая дверь, я приготовился к тому, что в доме может оказаться рассадник пауков, и поднял воротник на случай, если те посыпятся на голову, но к моему удивлению, если не сказать разочарованию, ничего подобного внутри не было. Я поднялся на второй этаж, куда вело меня странное чувство, и со стаканом виски устроился в кресле.

Спустя двадцать четыре минуты хлопнула форточка.

"Странно, это мне только кажется или правда все форточки в мире хлопают одинаково?" - Подумал я.

-Простите, что закрыл за собой. - Прозвучало в воздухе.

"Мне казалось, что это должен быть женский голос." - Я приложил палец ко лбу.

-Вы ошибаетесь. - Послышался ответ спустя несколько мгновений. В центре круга, расположенного на равном удалении от стен этой совершенно пустой комнаты, загорелось тусклое подозрительное свечение. Я догадался, что оно имеет лишь самое отдаленное отношение к голосу.

-Меня зовут Эдельвейс. - Представился тот и я ручаюсь, что он мог галантно шаркнуть ножкою или снять шляпу с головы своей, стрельнув глазами.

-Но это, - продолжал он, - не имя, а фамилия. Это моя семья, понимаете?

-Да.

-Итак, вот я, но все-равно вы ошибаетесь - немного на другом уровне. Вам все это будет объяснено чуть позже. Поскольку с моей идентификацией, слава Богу, вопрос наконец решен, перейдем к вам. Вы, насколько можно судить, Вольфганг К.?

-Хорошо, что спросили. - Я опять приложил палец ко лбу и слегка наклонил голову, потом улыбнулся. - Да, это я.

У меня были все основания скрыть свою личность под именем мертвого человека. Я имел полное право рассчитывать на то, что противоположная сторона наделена способностью раскрыть этот невинный обман, в противном-же случае, как говорится (это я так говорю), не ей судить и не судим будешь ей.

-У нас нет времени на все это. - Интонация голоса резко изменилась. - Сейчас-же прошу вас проследовать за мной, поскольку сами видите, тут становится жарковато.

Как я уже успел заметить, подозрительное свечение в круге приобрело красный оттенок и теперь достигало потолка, озаряя тот тем неизбывным отсветом далеких пожарищ, которым столь красивы бывают щеки возлюбленной молодой девушки лет семнадцати во время войны. Поэтому я согласился с голосом, а стоило мне сделать это, чуть поодаль от круга появилась дверь.

"Выбора у меня нет." - Мне пришлось переступить порог, стиснув зубы от той немой холодноватой боли, знакомой каждому шпиону, который работает под чужой крышей.

Мы очутились в коридоре и тут голос предстал в своем истинном виде, выглядел-же он как джентельмен роста где-то с меня, тонкой кости и худощавого телосложения, с лицом бледным как будто намазанным мелом и ярко накрашенными губами. Из-под его ресниц на меня взирали глаза ангельской чистоты, немного смущенно теряясь в полутенях и разводах.

-Я мог прийти и в другом виде, Вольфганг, - изобразив мину душевной раны, обратился он ко мне, - даже как женщина, но все равно я - это не то, чего вы ожидали, можно даже сказать, что я - это не я, а совсем другое. То я, которого вы ждали и вызывали, только стоит за нами, за нашей фамилией, оно подобно ветерку, стоящему за воздушным змеем, а может быть радиосвязи, стоящей за управляемым игрушечным самолетом. Меня послали предупредить, а если потребуется, вытащить из самого пекла. Ибо вы прослыли ученым таким, понимаете, которого мы хотим перевести в эфир.

-В эфирный вид? То есть законсервировать? - Я поднял брови.

-Ну не совсем. - Выражение лица Эдельвейса стало еще мучительнее. - Эфирный вид нужен только для перехода, как промежуточный этап. Потом вас хотят поставить навысока... навысоке... вы понимаете, о чем я?

-Догадываюсь. Но в чем-же проблема?

-Проблема в том, - он вздохнул, - что сначала придется вас спасти. Вы сами заварили кашу, но расхлебывать нам. Это наша работа.

-Хорошо, что есть те, на которых можно положиться.

-Мы представляем собой силы рока, а именно, сторону защиты. - Эдельвейс кашлянул в кулак. - Точнее нет, я лично и моя семья подобны - ну вы уже знаете, воздушному змею. Сейчас мы работаем над вашей защитой, вот и все.

-Понимаю.

-Сторона обвинения планировала забрать вас... сегодня, вот-вот незадолго до нас, но мы совершили отчаянный шаг и пришли еще раньше. Как оказалось, мы были правы в наших рассчетах, полностью правы.

-Что-же мне, Вольфгангу К., вменяют в вину?

-Как, вы не знаете? - Под мелом на лице Эдельвейса проступила бледность. - Но кто-то должен был вам все рассказать, не так ли? Пусть этим кем-то буду я. Итак, вам инкриминируют загадывание желаний, это первое. Второе, но еще более важное, чем первое, это вступление в различные секты... нет, что я говорю, просто в контакты, да, в контакты. И третье, самое опасное, это размещение эмблемы, доверенной вам, на видном месте.

-Мне хотелось бы еще раз ознакомиться с документами. - Обратился я к защитнику. - Разумеется, мне известны все доводы обвинения, я знал и пункты, перечисленные вами, но хотел удостовериться в том, что вы достаточно компетентны.

Когда мы подошли к сторожке, у меня в руках было толстое досье, но некоторые вопросы оставались нерешенными.

-В сторожку, - вполголоса сообщил Эдельвейс, - сейчас прибудет вышестоящая инстанция. Вас просят подождать в приемной.

Я направился в приемную и приступил к изучению досье. Как и следовало ожидать, вина Вольфганга К. могла быть доказанной по всем пунктам, но был в деле один любопытный нюанс, нечто такое, с чем я прежде не сталкивался. Когда Вольфганг впервые вступил в контакт с моей контактной персоной, то сделал это в результате ошибки, закравшейся в мои рассчеты. Все это время меня тревожила достаточно низкая эффективность собственной работы, ведь день ото дня я проводил мессы, читал заклинания, испещрял таблички рядами чисел, иными словами, делал все то, что имеет обыкновение возымевать так называемое моментальное действие. Однако я не чувствовал его, как не чувствовал и ничего, что указывало бы на него прямо или косвенно. Самое забавное, как я тогда думал, было то, что контактная персона сразу не вышла из круга на зов, а следовательно я совершал дальнейшие инструкции как тот, кто уже знает о худшем, но делает все по учебнику, написанному в мирное время.

Теперь я начинаю понимать, что ошибся в запятой или-же в точке, может быть в одной линии, проведенной на карте созвездий, но в результате этой опечатки круг переместился (я и думать не мог, что такое возможно) в дом соседа, не имевшего ни представления о силах, с которыми ему придется иметь дело, ни способности наладить диалог с ними.

То, что я сейчас написал, объясняет суть дела, но это не то, что поразило меня в нем. На одной из последних страниц моему вниманию предстал так называемый план ликвидации последствий, в котором предложено убить Вольфганга К., обставив это как несчастный случай на производстве. Но ведь убийство зонтом и есть несчастный случай на производстве, разве нет?

2. Сторожка

Внутри сторожки было тихо, если не считать непрерывного бормотания какого-то издерганного мужчины. Он тряс ногою, причудливо изогнувшись на скамье, и обращался с каркающими вопросами к другим посетителям.

-Это несправедливо. - Услышал я за своей спиной и обернулся, чтобы увидеть белокурую девицу, переводившую взгляд с меня на нарушителя тишины.

-Он говорит, что все это несправедливо. - Повторила она, наморщив лоб, и изобразила руками замысловатую фигуру, которую я отважился бы сравнить с неким художественным беспорядком. Очевидно, она работала переводчиком. - Я тут по-ошибке.

-Да. - Осторожно согласился я.

-Так нельзя обращаться с тем, кто приходит сюда. Понимаете?

-Скажите ему, что это бесчеловечно. - Попросил я и гордо выпрямился, глядя поверх ее головы. За ее спиной на стене присутствовала любопытная картина, это была неработающая цифровая фоторамка. Я никогда не осуждал людей, которые со всем вниманием по ночам смотрят телевизор, немигающе следя за белым шумом и техническими полосами, поэтому рамка заставила меня по-своему задуматься.

-Я сам сидел. - Продолжала девица, делая короткие паузы между словами. Она провела ладонью по волосам и кивнула: - Меня не испугать нарушением прав человека. Но должны быть какие-то общие границы.

-Спросите его, зачем он здесь. - Попросил я, но девица моментально напряглась, ее глаза остановились на мне и сузились.

-Для него... - уклончиво сказала она, - такой вопрос звучал бы непереводимой игрой слов. Если это действительно так важно, то давайте я попытаюсь объяснить своими словами. Вы не против?

В ее руке появилась длинная тонкая сигара.

-Пожалуйста, курите. - Я кивнул.

-Мне не это нужно. - Она покачала головой, вздохнула и жестом пригласила следовать за ней. Мы прошли по двум или трем коридорам, пока не очутились в узкой келье, половину которой занимал массивный металлический чан.

-Не очень боитесь холодной воды? - Спросила девица, опуская в чан руки по локоть. Я снисходительно усмехнулся, внутренне негодуя, и закатал рукава.

Когда наши руки оказались в воде, девица попросила не отводить глаз от дна чана.

-Если что, меня зовут Александрия. - Услышал я ее свистящий неровный шопот.

Наши взгляды встретились под поверхностью ледяной воды, где ее руки совершали таинственные пассы, заставляя сигару передвигаться по кругу.

-Кажется, есть контакт. - Прошептала она. - Видите вон там?

Приглядевшись, я заметил на дне светлую точку, но при всем желании не мог взять в толк, какое это имеет отношение к преступлениям того человека.

-Все очень просто. - Прервала Александрия напряженное молчание. - Того человека, которого знали, уже нет. От тяжести содеянного он трансформировался в декарбонизированное существо.

-В чем-же его провинность? - Я попытался сосредоточиться на руках Александрии.

-Посмотрите - и сами все поймете. Разве это так сложно? - Ее голос звучал нежно, но непреклонно.

Текли минуты и мы растворялись в безмолвии, сохраняя в сердцах тайну нашей ледяной связи, существующей во глуби вод. Необычайная ясность пронзила мое сознание, наполняя его пониманием и мудростью; я с трепетом прозрел ныне гораздо большее, чем требовали обстоятельства - я постиг суть ослепительного света, окружавшего мою новую знакомую и казавшегося ее волосами, эта прохладная дымка напоминала дыхание, замирающее в груди на рассвете среди рос и неизбывных просторов, украшенных звездами и паутиной.

-Когда началась война, - голос Александрии прозвучал как горн среди запустения, - этот человек предал Родину. Он ничего не делал для этого, просто сидел у себя и предавал - только сидел и предавал. Не было никого, с кем он поделился бы предательскими делами рук своих, только сидел... сидел и предавал Родину... мысленно. В этом его преступление. Но теперь...

В ее глазах сверкнули две алмазные слезы и тогда по моей спине пробежали искры.

-...но теперь он прощен. Быть ему воеводой Всенизшего.

-Этому человеку? - В моем голосе слышалось сомнение, но Александрия покачала головой.

-Просто существует такой демонический афоризм. На самом деле каждый может стать воеводой, даже самый малоэффективный работник имеет такое в себе зародышевое золотое начало. Сначала этого человека просто примут в аппарат, а там уже будет видно, что почем. Он может стать подушечкой для иголок или скамеечкой для ножек, например, на долгие-долгие времена, но рано или поздно каждая даже бархотка для ногтей может проявить себя, понимаете, проявить в чем-то особом, присущем только ее судьбе.

Александрия внимательно смотрела в воду - во глубине коей на мгновения вспыхивали, застывали и бесследно растворялись бесконечные кристаллические структуры, нашему общему вниманию там представали точнейшие карты, по которым пунктиром проходили дороги фундаментальных правил, и в одно из мгновений в воде открылся срез - словно тонкая ледяная пленка образовалась и тотчас исчезла в нескольких дюймах от дна - я увидел ту великую войну, которую они развязали.

Подобно огненным метеорам низвергались они из беззвездных и звездных небес на просторы земель, по которым ходили подчас самые странные, я бы даже сказал нелепые существа, невинные как мертвящая стужа, доброжелательные и учтивые, все свободное время варившие мед, не ведавшие смерти и никого посему не убившие. Ибо сочтено будет число убитых так: много или мало людей убил ты за свою жизнь? Но нет отрезка жизни, нет и самой жизни там, где не ведают смерти.

-Он должен был участвовать в ней. - Покосилась на меня Александрия. - Неважно как, и неважно, понимал он это или нет. От него могло требоваться совсем ничего. Но он предал Родину и встал на сторону врага, заняв эту позицию мысленно - бесстрастно и безразлично к судьбам... Он закрылся, когда взалкавший и голодный обращался к нему за пропитанием. Он не питал нас. Но даже одна ресница, неправомерно упавшая с глаза...

С этими словами Александрия несколько раз моргнула, с наслаждением демонстрируя ресницы.

-...даже одна ресница, - продолжала она, - стоит того, чтобы расквитаться с врагом. Как можно просто сидеть и ничего не делать? Как можно допускать в свое сердце такие страшные преступные мысли - мысли о том, чтобы не думать об этих мыслях и отдаваться бездействию, как бумажный кораблик отдавался бы течению весеннего ручейка посреди грязи и комьев снега - он плыл бы сам по-себе, пока дитя, игравшее с ним, плакало на берегу, исторгая зов из гортани своей!

По поверхности воды пробежала рябь, а я подумал о том, что судьи, наверное, провели основательную экспертизу и хорошо все взвесили, прежде чем прийти к вердикту, декларирующему прощение.

-Удобно получается, да? - Александрия резко всплеснула руками и заговорщицки уставилась на меня.

-Да?

-Ведь он ничего не сделал, а отвечать все-равно придется. Вы не находите, что кому-то будет очень удобно иметь таких несовершенных слуг? Только представьте, какие перспективы открывает прощение правонарушений - то тонкое, едва уловимое чувство драматизма, что сквозит в композиции прощения, неужели оно не кажется вам милым?

-Отдаленно... - сказал я, вытащив руки из воды, - ...оно напоминает состояние беременной женщины...

-Вот-вот! - Александрия энергично кивнула. - Это то упоение милостью, нежностью к самым незначительным мелочам, к какому-нибудь всеми забытому цветку, над коим плачет девушка. А ведь умиление можно испытать не только над цветком, нет, для этого нужен какой-нибудь предмет - любой. Что в сравнении с этим тонким чувством какая-то ревность? Или желание мести?

-Ничто?

-От мести нельзя убежать, невозможно ускользнуть от нее, переходя те или иные пороги, потому что всегда у мстящего найдется справедливый покровитель, который поможет воссоздать нужные для мести условия даже в кромешной темноте, от этого не уйти в пустоту...

При упоминании пустоты я покосился на воду.

-...Но прощение гораздо сложнее мести и испытывать его можно дольше, а когда испытаешь, то останется лишь задумчиво покачать головой. В этом все дело.

Александрия подняла глаза и задумчиво покачала головой, а потом словно стряхнула с себя неуловимый покров мечты.

-Однако, я увлеклась, кажется. Вы наверное уже хотите уйти? Я читала о том, что у вас назначена встреча на восемнадцать часов?

Невзирая на то, что она взялась проводить меня обратно по коридору, мне ее забота показалась ненастоящей, впрочем как и вся эта сторожка, и дело не в том, что сторожке и Александрии недоставало чувства - совсем нет, как раз доставало, - а в другом. Я не мог бы себе представить настоящее или, вернее, по-настоящему существующее настолько реальным, воображаемым или живым, а по-большому счету имеющим форму, которая во всем не походила бы на пустоту и ничто.

В коридоре Александрия сделала неожиданное заявление - оказывается ей было известно, кто я и по какому делу прибыл в сторожку, а кроме этого она намекнула на то, что знает некоторые возможно заинтересующие меня детали. Мне очень хотелось бы узнать, знает-ли она на самом деле столько-же, сколько и я, и осведомлена-ли о тайной подоплеке того необыкновенного убийства, равно как и об определенных событиях, неизбежно предшествовавших ему. Я собирался расспросить об этом Александрию, но, сославшись на неотложные дела, она скрылась в каком-то дверном проеме, куда я решил за ней не следовать. Мне хотелось сказать ей столь многое, например то, что при виде красивой женщины сердце мое всегда начинает по-особому петь и все чувства обостряются в едином потоке чистого экстаза - это просто если я вижу ее, например издалека, не говоря о том случае, когда в тонком окружении других танцующих пар веду ее вперед, прижимая к себе и ощущая динамику стана, волнистость живота и движение ног, мягкое, но решительное поступновение копыт и шорох волос, источающих пленительный аромат. Я дал себе обещание назавтра обо всем этом поговорить с Александрией.

Стоило ей скрыться, как в конце коридора появился мой знакомый Эдельвейс, которого я поприветствовал энергичным взмахом руки, на мгновение допустив мысль о том, что Александрии почему-либо нельзя было с ним встречаться и ее столь поспешное бегство объяснялось именно этим.

-Вас готовы принять прямо сейчас. - Сообщил он и пригласил в соседнее помещение, где был приготовлен стол, вокруг которого ходил, как я догадался, следователь. Его лицо в желваках казалось отсутствующим, но он сразу-же обернулся к вошедшим и предложил стулья.

-Сразу-же предупрежу все ваши вопросы, - внимательно глядя на меня, сказал он, - я представляю третью сторону и заинтересован в скорейшем решении всего дела в вашу пользу. Мои клиенты пока не хотели бы огласки своего участия и поэтому их нет в этой комнате...

Сказав так, он покосился на зеркало, занимавшее половину одной стены.

-...Они хотели бы получить то, что вы получили от другой стороны, принимающей участие в этом деле. Как вы помните...

Следователь остановился у стола и попросил Эдельвейса передать досье.

-...итак, как вы помните, вы попросили контактную персону об одном небольшом, если можно так сказать, одолжении. Вы это помните?

-А должен? - Решил я уточнить.

-Вообще-то да, ведь и обвинение, и защита, и третьи стороны исходят именно из этого. Но если вы хотите знать мое личное мнение, то есть мнение нашей стороны, то вот что. Конечно-же, вы могли о чем-то забыть, а мы можем закрыть глаза на это, потому что для нас на самом деле не столь важно, помните вы о том, что сейчас имеется в виду, или не помните. Однако прошу учесть...

Он выпрямился и поднял указательный палец, обозначая важность того, что собирался сказать.

-...Прошу учесть, что дело нешуточное и черт знает, чем может оно вообще обернуться, если Сердце Пустоты не будет возвращено на свое место.

-Я слышал, что только 1080 Суккубов знают об этом месте. - Напомнил я следователю. При упоминании Сердца Пустоты в моем уме всплыли строки из одного манускрипта.

"Средоточие, находящееся в центре Пустоты, в тайной области Изначального, это невозможно найти или узнать о месте нахождения - изрыв все пространства и исследовав внутренние подземелия, наполненные тенями. Тени бегут от света, но близ Сердца нет никакого света, как нет и тени. До той поры, пока ты ищешь, ты не находишь..."

-В том-то и дело. - Он удивленно поднял брови. - Поэтому так важно вернуть его. Вы ведь получили информацию о месте, не так ли? И кто-то - я даже боюсь предположить, кто - отдал вам Сердце? Могло-ли дело обстоять именно так, как я сейчас сказал?

-Теоретически да, - отвечал я, - но на практике никто не знает, является ли Сердце чем-то, что можно отдать и получить. Спросите вот у него.

Я кивнул в сторону Эдельвейса, который в это время протирал очки носовым платком. Следователь бросил на него взгляд и покачал головой. Тот неторопливо нацепил очки на нос и убрал платок.

-Вы слышали когда-нибудь топот копыт? - Обратился он к следователю, а потом перевел взгляд на меня и наклонился вперед. - Если да, то, может быть, поймете о чем я говорю, а может и нет.

-Я слышал. - Взглянув на хранившего молчание следователя, сказал я.

-Тогда, может быть, вы скажете мне, почему в кино этот топот имеет очень глубокий, низкий тембр и прям-таки гудит, заставляя все внутри у нас содрогаться ему в унисон? Не кажется-ли вам, что это художественный прием?

Эдельвейс откинулся на стуле и его ярко-красные губы расплылись в улыбке. Не дожидаясь ответа он продолжал:

-И да и нет. Не совсем так, как сказали бы вы. Стук копыт приближающейся лошади гораздо более звонок, чем в кино, и этого никто не отрицает. Все согласны с тем, что существуют некие устоявшиеся драматургические приемы. Но для всадника топот лошади звучит именно так - проникающе глубоко, этот звук приходит не извне, а зарождается у вас в груди или животе, точно также как биение сердца, которого, кстати, подобным-же образом снаружи не слышит никто... А вы когда-нибудь сидели на шее у человека? Вы ощущали животом тепло, исходящее из его затылка? Ему казалось, что в голове у него образовалась дыра, и что-то горячее текло между ним и тем животом, образуя круг или спираль. Наверное, вы не возьмете в толк, к чему я все это сказал?

Поборов желание дать обстоятельный ответ, я решил сохранить свои соображения при себе и в комнате воцарилось молчание. Эдельвейс выпрямил спину и не менял выражения лица, пока следователь разбирался с бумагами. Я успел заметить несколько старинных гравюр, которые выглядели так, словно их ножницами вырезали из научно-популярного журнала. Следователь долго разглядывал гравюры, а потом перевернул каждую и принялся изучать текст на обороте, пока не пришел к какому-то заключению.

-Я не могу предложить ничего конкретного, - сказал он, - но тем не менее, если у вас будут какие-то зацепки, то я был бы первым, кто захотел ознакомиться с ними. Мои клиенты не случайно проявили такой интерес к вашему делу, впрочем как и все мы... все мы собрались тут не случайно...

В этот момент я увидел муху - она невесть откуда прилетела и сделала с громким жужжанием несколько кругов вокруг головы следователя, а потом села ему на переносицу, почистила лапки и заползла в угол глаза, пробежала прямо поверх зрачка и гневно затарахтела, запутавшись в ресницах. Следователь не повел и бровью.

После приема Эдельвейс отвел меня в угол и сказал, что до встречи с этим представителем третьей или четвертой стороны успел сделать несколько телефонных звонков, чтобы обсудить с защитой, интересы которой он сам представляет, план дальнейших действий.

-Сейчас вам лучше не торопить событий, однако впоследствие, может быть завтра - а мы выиграли очень много времени, явившись первыми... может быть завтра вам придется отправиться в мир живых и доставить лично мне те зацепки, о которых говорил следователь. Вы ведь понимаете, о чем речь?

-Не совсем.

-Ну конечно понимаете, - Эдельвейс прищурился и слегка понизил голос, - я не хочу, чтобы вы соглашались... Не надо. Слишком многое поставлено на карту.

"Что он имеет в виду, - промелькнуло в моем сознании, - на что я не должен соглашаться - понимать о чем идет речь или привозить зацепки? Может быть, он считает, что их опасно передавать в чьи-либо руки? Или имеет в виду то, что помещения прослушиваются и оттого не нужно было говорить о зацепках, тем более выяснять - по-настоящему выяснять, что под ними имеется в виду?"

Я догадывался, что Вольфганг К. получил некую информацию, но не мог даже представить, от кого и зачем, потому что в досье правда полностью скрывалась за туманными дипломатичными формулировками, в лучшем случае речь велась об исполнении желаний, как если бы он пожелал себе овсяных хлопьев на завтрак, в свете чего упоминание таинственных зацепок сначала следователем, а затем и Эдельвейсом, могло казаться откровением. Дело представало еще более двусмысленным, если вспомнить о том, что меня по-прежнему считали Вольфгангом К. - возможно в форме договора, не стремясь перейти черту условности, устраивающей все стороны; но если все обстояло именно так, то решающей зацепки на данный момент еще не существовало - Вольфганг К. не получил ее. Если он собирался сделать это в самое ближайшее время, то почему не предположить, что это должно было произойти вскоре после появления Эдельвейса? Так или иначе, кому-то могло быть на руку, чтобы я думал именно так, и это было частью игры, правила которой приняли все стороны - очевидно, что каждая со своей целью.

Если бы зацепка уже была во владении Вольфганга, меня могли подозревать в ее похищении, тем более, если знали о том, кто я - будучи осведомлен заранее о возможностях зацепки, я мог в таком случае спланировать убийство с целью оказаться в доме, где имел достаточно времени для того, чтобы найти если не зацепку, то записи, которые наверняка оставил Вольфганг К. и в которых раскрывалось место расположения того, что теперь стало предметом интереса сразу нескольких сторон, включая меня.

3. Река

Я вышел из сторожки и обратил внимание на лошадей, которые паслись неподалеку. Мне показалось это совпадение неслучайным, ведь Эдельвейс всеми силами старался придать образу лошади черты легкозапоминающегося символа, а недосказанность, которую в его речи нельзя было не заметить, давала пространство для маневрирования, при помощи коего всякий ум привязывается к предмету.

Если вскольз заметить важность вещи, с этим могут согласиться, но этого недостаточно для полноценного переживания - такого, чтобы предмет не оставлял даже во сне, репродуцируясь до бесконечности. Далеко не худший способ привести к саморедупликации предмета заключается в частичном умолчании, предоставляющем пространство для маневрирования.

Лошади спокойно щипали траву, потом я увидел собаку, которая спала под сенью молодой лиственницы. Возможно, я увидел бы и коз, которые выглядывали из стойла, но захотел промочить горло и, углядев на другой стороне улицы открытую дверь бара, направился туда.

Бармен принес стакан виски и осведомился, не собираюсь-ли я заказать еды. Я представил себе яичницу, которую он мог принести, и меня передернуло. Яйца - я видел их скорлупу, как ее разбивают ножом - или о края посуды - этот желток внутри, окруженный белком - бывают недоваренные или переваренные яйца, впрочем как и яичница бывает недожаренной. "Боже, избавь меня от этого." - Невольно пронеслось в моем сознании, которое уже наполнялось другими не менее пугающими образами, например ветчины или хлеба.

-Несколько дней тому назад, - сказал я, поняв, что бармен твердо решил доводить клиентов до белого каления, - я перестал есть. На второй день мой организм начал процесс приспособления, он уже мог черпать все необходимые вещества из запасов, из клетчатки или как оно у вас называется, в-общем из отложений, набирающих вес в течение всей жизни; на третий день я перестал потеть, а уже на четвертый мне не требовалось света - я мог питаться исключительно темнотой, не то чтобы впитывая ее порами, а как-то, знаете, перенимая все что нужно.

Когда докучливый человек покинул меня, я огляделся, надеясь отыскать хоть одно знакомое лицо. Какой-то пьянчуга с грохотом катал по стойке пустой стакан, уставившись прямо перед собой и заметно раскачиваясь. Я решил, что если бы этого пьяницы здесь не было, то его стоило бы придумать. Потом он отошел от стойки и бодро двинулся к выходу, но в дверях одумался, постоял некоторое время и развернулся, неуклюже толкнув створку - он стоял и укоризненно, как ему казалось, переводил взгляд с бармена на меня, затем и на других посетителей, очевидно чтобы пристыдить их за что-то, возникшее в его воображении в тот момент, когда он собирался выйти.

-Вы Вольфганг К.? - Услышал я над своим ухом и предпочел не оборачиваться.

-Вы действительно хотите это знать? - Сказал я, переводя взгляд на пустой стул, куда спустя секунду опустилась женщина лет пятидесяти. Ее седые волосы были туго стянуты на темени в клубок.

-Не сочтите за назойливость, что я сажусь к вам без приглашения, но я видела вас в сторожке. Я там работаю и слышала...

-А вы...

-Меня зовут Клавдия. - Она положила руки на стол и переплела пальцы. - Знаете что...

-Что?

-Я просто хочу предупредить о том, что вам лучше бежать. Это можно устроить - у меня есть лодка... Просто когда я вас увидела там, в сторожке, на лице было написано - не жилец, вы уж простите за прямоту.

-Ничего, продолжайте.

-Когда-то у меня была возможность спасти человека, которого любила. У него была очень хорошая артикуляция и сильные мира сего, то есть того, оценили это качество - моего друга приняли на должность чтеца. Долгими зимними вечерами он зачитывал Писание слепым детям в притоне... простите, зачитывал в приюте. Но однажды пришла беда - она постучалась в дверь как безобидный старик, до нитки промокший под тем холодным февральским дождем, который бывает столь неприятен, если ждешь снега или яркого солнца. Этот старик, пока все спали, перепутал страницы Писания и на следующий день моего возлюбленного уличили в обмане. Разумеется, старика и след простыл, когда это произошло.

Клавдия уставилась на мой стакан и сглотнула слюну, прежде чем завершить историю.

-Я была молода и опасалась за свою карьеру, а потому не подумала вступиться за друга. С тех пор мне кажется - а может лучше было взять и осмелиться?

-Поэтому вы решили спасти меня?

-Не только поэтому. Помните ту брюнетку...

Внезапно Клавдия изменилась в лице и слово застыло на ее губах.

-Блондинку? - Решил я уточнить. - Вы хотите сказать, что в сторожке видели меня в ее компании, да? И при виде ее подумали, что она похожа на вас?

-Нет, - дрожа всем телом, сказала Клавдия, - смуглую черноволосую...

Она вскочила, едва не опрокинув стул, и встала, словно не зная, куда пойти, но все-таки решилась и сделала неуверенный шаг, потом другой, третий. И хотя шла она без видимого усилия, казалось, что каждое движение дается с великим трудом. Она проковыляла мимо пьяного, который по-прежнему стоял в дверях, вышла вон и скрылась из вида.

Не без содействия Эдельвейса я мог считать себя обеспеченным человеком, а потому положил на столик казначейский билет и, не дожидаясь сдачи, вышел вслед за Клавдией. Она сворачивала в переулок и мне следовало поспешить, если я не хотел дать ей уйти.

Ее движение было достаточно проворным - ничего не осталось от той неуверенности, свидетелем которой я сделался в баре - она миновала переулок и вышла на аллею, после чего свернула и прошла по ней около двухсот метров. Затем она исчезла в очередном проулке и мне пришлось прибавить шагу, чтобы попасть туда вслед за ней - там, как выяснилось, была каменная лестница, спускавшаяся к реке. Обогнув строения на пристани, Клавдия пошла вдоль берега, пока не достигла лодки.

Около знавшей лучшие времена лодки она задрала юбку выше колен и вошла в воду, двинулась медленно, немного вздрагивая от ледянящих брызг, зашла по пояс и остановилась на секунду, прежде чем продолжить движение. Прошло несколько томительных секунд и она была в воде по шею, но не остановилась, а шла дальше - ее уже начал сносить поток, когда голова полностью скрылась под водой.

Постояв еще несколько минут, я закурил и двинулся по берегу обратно, периодически оглядываясь.

Случившееся с Клавдией оставило у меня в душе сентиментальный осадок и я остановился по ту сторону пристани, наблюдая за тем, как девушки полощут белье. На другом берегу была аналогичная группа тоже полоскавших белье девушек, они как белые птицы медленно двигались там в промежутке монотонной вегетации. Камышовые заросли тянулись вдоль всего берега, еще один раз прерываясь устьем канала. Все говорило о том, что где-то за камышами существует своя жизнь, а из труб поднимается дым, лошади пасутся на лугах и дети изучают изъеденный дождем кошачий труп.

Когда какая-нибудь из наших девушек (так я назвал для себя группу рядом с пристанью) покачивала бедрами, ее сверстница на другом берегу делала точно такое-же движение. Стоило одной из наших поправить платок правой рукой, другая поправляла его левой. Я как завороженный следил за удивительной игрой невероятных совпадений и случайностей, складывавшихся в стройную картину бессмертной симметрии. Очевидно, девушки не замечали того, что открывалось со стороны, да их едва ли интересовал другой берег, а может они только думали о страдании - и ни о чем больше, но так или иначе они удачно вписывались в то, что было больше их, и являлись неотъемлемой его частью.

А если вдруг окажется, что оно было не больше их или, по-крайней мере, не больше каждой из них по-отдельности? Я помню, что кто-то рассказывал мне про человека, который не мог пройти мимо кладбища - настолько его завораживали надгробия, при виде которых он спрашивал себя - или того, кому посчастливилось оказаться рядом - он спрашивал, не существует-ли возможности такой, что за рядами этих холодных строгих букв сокроется справедливое воздаяние, - и что тогда гнев наш, не находящая выхода ненависть - ведь мы ненавидим усопших - сейчас произливается из душ наших понапрасну? Как бы не стояли за пристойными плитами непристойные черти, облизывающие утыканными стеклом сладкими язычками того, над кем мы тут глумимся или даже воздаем никчемные наши почести. Раньше меня раздражал этот подход - демонстративное незнание, показательное невежество, якобы непонимание, но теперь при виде симметрии прачек я ловлю себя на мысли о том, что сам уподобляюсь человеку, гадающему по камням.

Мне захотелось подойти к полощущим белье и попросить об одном одолжении - подержаться за ногу или положить руку на круп - я выбрал вон ту, немного бледную - она плохо спала и кричала всю ночь, а может быть у ней есть что-то для меня? Если бы я сам хотел передать секретное письмо, то разве смог выбрать что-нибудь более предсказуемое и в то-же время не вызывающее подозрений? Разве не естественно для прачки отдаться мужчине на берегу в окружении своих сверстниц... сверстниц... Но с кем-же в таком случае будет спариваться девушка на другом берегу?

Когда начинаешь думать о высоком, советуют искать уединенных мест, отшельники открыли, что лучше всего подойдет для этого пещера высоко в горах. Дело в том, что если в ход медитативной мысли ворвется смертный жест, не говоря о звуке, то немного погодя обернувшись на все еще горячий энтузиазм, вы найдете его чем-то сродни косноязычному умопостроению ребенка. К-сожалению, я слишком хорошо знаком с работой этого отрезвляющего закона, и потому сейчас спокойно наблюдал за тем, как ко мне приближается старик, очевидно рабочий пристани, с единственной целью, как это недавно попытался сделать и Вольфганг К., разрушить ажурный дворец моего размышления.

-Наблюдаете за прачками? - Обратился ко мне старик и изобразил улыбку. Лицо его неожиданно посветлело, в уголках глаз блеснули задорные искры. Когда он улыбается, то делается похож на очень благочестивого человека - так когда-то говорили о таких бородачах.

-Тут всегда такое происходит. - Сказал он, махнув рукой на противоположный берег.

Все еще надеясь на то, что он собирается заняться чем-нибудь другим, я проигнорировал жест доброй воли и постарался вернуться к прежним мыслям.

-Ловиатар. - Внезапно сказал старик. Это слово заставило меня посмотреть на него и, проследив за взглядом, я понял, что он смотрит на одну из девушек.

-Ее имя?

-Да. - Старик кивнул и засунул крупные ладони в карманы куртки. - Это на нее вы смотрели, когда я подошел?

Я кивнул, а старик беззвучно затрясся от смеха.

-Она как-то их привлекает. Они все тянутся к ней, стоит прийти сюда. - Сказал он и иронично поджал губы. - А хотите, познакомлю? Мне это нетрудно сделать - то есть не то чтобы старику было нетрудно - а просто я ее хорошо знаю. Она моя внучка.

Я поднял брови.

-Но вот в чем вопрос: если вы узнаете ее и, не дай Бог, полюбите, то что будет на другой стороне реки? Вам хотелось бы поучаствовать в этом и посвятить себя решению вопроса?

-Я бы несколько скорректировал его. Вы не хотите посвятить себя выяснению родственных отношений другого берега? Если немного выше прачек стоим мы, то кто-же тогда скрывается там в камышах - вон там, видите?

Я поднял руку и вытянул указательный палец. Мне почудилось, что я верно уловил направление, но старик казался раздосадованным.

-Все-же я настаиваю на том, чтобы вы познакомились с внучкой. Ловиатар! - Он властно выкрикнул ее имя, а когда девушка обернулась, махнул рукой. Она положила белье на землю и стала подниматься по берегу, а пока шла, старик принялся вдруг ссылаться на неотложные дела.

-Он ушел? - Спросила меня Ловиатар.

-Старик считает, что мы с вами должны найти общий язык, но я хочу кое о чем предупредить. Мне лично не о чем говорить с вами.

-Но я же не для этого вышла из воды. - Она широко распахнула глаза и схватила меня за руку. - Пойдемте, я знаю место на пристани.

В грязной каморке, куда мы вскоре пришли, на полу лежали старые рыболовные сети. Она торопливо стянула с себя платье, а затем распустила волосы.

-Только не пугайтесь, если я покажусь чересчур холодной. - Жарко прошептала она, обвиваясь вокруг меня среди сетей и обрывков какой-то грубой ткани.

Спустя несколько часов, которые пролетели довольно быстро, Ловиатар облокотилась на мою грудь и, уставившись затуманенными глазами, сказала:

-Я знаю, о чем ты думаешь - сейчас и раньше думал - ты думаешь, что видел, как девушки полощут белье, так? Тебе хотелось бы верить, что мы занимаемся тяжелым трудом, подавленные безмерным страданием...

-Примерно так я и подумал.

-Но это совсем не так, Вольфганг, ты ошибался! - Она сладострастно оскалилась и вцепилась когтями мне в поясницу. - На самом деле то, что наполняет меня, не страдание - это наслаждение. И ты не видел всей картины. То, что ты видел там на берегу, это лишь верхушка айсберга. А хочешь увидеть всё?

С этими словами она согнулась и выжидающе посмотрела мне в глаза. Я заметил в ее зрачках несколько перевернутых фигур, которые корчились в конвульсиях экстаза, облизываемые языками пламени. В дыму, который рождался там, со сверхъестественной скоростью сменялись настолько сложные картины, что изучение каждой из них требовало более обстоятельного подхода, чем тот, который можно было себе позволить при данных обстоятельствах.

-Я знаю, - продолжала она, - ты боишься подходить к воде вместе со мной из опасений, что я тебя утоплю. Но зачем опасаться того, чего не знаешь? А ведь ты не знаешь, что утонуть - это лучший для тебя выход.

Я не мог не согласиться с тем, что она говорит правду, и когда прошло еще несколько часов, вышел вместе с ней под звездное небо. Другие уже разошлись по домам и Ловиатар уверенно подвела меня к воде. Она нагнулась и подняла то, что лежало на берегу, взяла это в одну руку и погрузила в воду. Ее глаза следили за моими губами... Я вспомнил, что среди людей считалось хорошим тоном ретушировать глаза, как если бы они не были наименее выразительной часть лица, в сравнении с губами конечно - это было закономерным элементом спектакля полной и безоговорочной лжи или отзвука тех уловок, которые обвивают бедра инфернальных дев, облачая их в сеть.

Другой рукой Ловиатар держала меня за плечо. Когда она привела руку в действие, я полетел в воду и погрузился в темноту.

 

Наш кошелек Bitcoin: 19xw3sFQFw7fwHN76yvj38tWA2F8a1a8RT

 

 

MegaЦефалNews (MZN) | Предшествующие выпуски: 600-699 | 500-599 | 400-499 | 295-399 | 195-294 | 93-194 | 0-92

См. тж. Экваэлита | Донна Анна | Candala Media Blog

Школа Тьмы - учиться, учиться и еще раз учиться

 

Гостевая книга MZN

 

These sites are created and maintained by Егорий Простоспичкин, all forms and essence defined 1997-2018