MegaЦефалNews (MZN)



# 432


 

Сравнительный анализ собак, кошек и свиней в свете приносимой ими свободному человеку пользы

Недавно читал я в книге о том, что свободный человек имеет право убить животное и любого другого человека, свободного менее или еще закрепощенного иль вовсе раба. Тому человеку, который освободился, по закону полагается принимать в пищу мясо твари и, в-частности, любого человека, живого или мертвого, при том условии, что, живой или мертвый, он несвободен. В глоссарии я прочитал о том, что слух свободного человека утончен и было бы грубой ошибкой не услаждать его тонкими воплями горл лопающихся голов.

Повесть-же эту хотелось бы начать с сообщения о том, что я ненавижу собак и часто, когда выдается свободная минута, хожу на псарню. В городе нашем обильные песьеводческие угодья, и послушать чарующее пение шелудивых гниющих сук съезжаются к нам любители всего изящного из разных, не побоюсь этого слова, стран мира.

Я часто, придя на псарню, выбираю какую-нибудь милую на вид и здоровую суку с глазами, подобными глазам юной учительницы пения. Глядя в эти глаза, трудно поверить, что они принадлежат животному, тело которого покрыто шерстью и не привлекает формами своими обычного человека, такого-же как читатель этих строк.

О, собачье тело! Ты не пробудишь животной страсти в твоем старшем товарище, с тобою вместе коротающем дни существования, на природе-ли или на лоне асфальта. Какая несправедливость! Какая покинутость в каждом собачьем восторге, неприспособленность к человеку, физиологическая несовместимость. О кошках и свиньях можно было бы сказать то-же, но о них чуть позже. Теперь-же время вернуться к нашим баранам.

Итак, друзья, послушайте, я выдираю собакам лапы, как если бы они были мухами. И крылья, такие трепещущие и ангелические, настоящие собачьи крылья, пахнущие прохладным снегом и свежим хитином, как в юности руки старшей сестры, пришедшей с холода.

И вот, рассыпая звонкие визги и вшей, кружатся собаки вокруг меня, как будто чувствуют, что за великое сердце недвижимо в моей груди - недвижимо от ненависти, не в силах оно ибо более содрогаться, как бывает не в силах двигаться человек, испытывающий наипограничнейшее состояние блаженства.

Каждый ноготь из числа двадцати на руках моих острижен своим самобытным образом. Другие хирурги обременены ношею своею, но мне не нужны инструменты, кроме тех, которые дала полюбившая меня с первого взгляда природа.

И особого рода коготки, как называют это зоологи, есть на пятках у меня, когда седлаю коней, в бока их нежно вонзаю плоть от плоти моей, эти самые шпоры, и стоит только войти в лоснящийся бок и плотию ощутить сладостное тепло внутренних областей мечущегося зверя, чувство покоя и уверенности в дне словно огромной шаровой молнией или розовым облаком охватывает меня. Случалось ли вам уже испытывать нечто подобное?

Кое-кто решит, что речь я веду развязную и стремлюсь праздно украсить повествование подробностями, не имеющими к нему непосредственного отношения. Но я советую повременить с догадками и приготовиться к тому, что все в свое время окажется на своем месте и будет разобрано по косточкам, так сказать, разъяснено, и счастливая улыбка озарит багровый от напряжения лик очарованного читателя, когда сюжет, увлекший его, придет к развязке и все действующие лица раскроют свой тайный замысел, подобно тому, как грудная клетка раскрывает себя, будучи препарированной, застенчиво приоткрывая заинтригованному взору великую тайну свою - человеческое сердце.

Глаза, упомянутые несколькими абзацами выше, влекут меня. Подернутые едва приметной пленкой молодых, не имевших еще времени на то, чтобы огрубеть, бельм, они взирают из под мохнатых век доверчиво и страстно, они медлительны, и в каждом их повороте чувствуется незавершенность: они могли бы повернуться еще дальше, но для этого слишком алкионически, слишком глаза они подобные океанам. Ногтем мизинца я, как часовых дел мастер, кипящий пристрастием к своему ремеслу, сноровисто подцепляю хрусталик глаза, а коготь безымянного другой руки незамедлительно ввожу в образовавшееся отверстие, и надавливаю до тех пор, пока не чувствую упругого противодействия дна. На ладонь мою вываливается желе, которое я чуть позже с жадностью проглочу.

Глазное дно не всегда такое ровное, каким его принято представлять. Встречаются на нем и рубцы, и узелки, и болезненные трещины, настолько глубокие, что, если в них угодить ногтем и надавить, то скроется весь палец, и только конструктивная особенность ладони (пальцы растут обособленно и способны, если их расположить веером, зацепиться за края глазницы и предотвратить дальнейшее соскальзывание) спасает от худшего. Глазное дно куда непостояннее морского. Это не мешает, впрочем, зрению быть превосходным, ведь мозг - не простая машина, и в его власти не только приспособиться под любой изъян, но и извлечь из него выгоду.

А для чего, спросит читатель, я проникаю пальцами в глаза собакам? Не для того-ли, чтобы помочь им избавиться от естественной инертности? Для чего?

Я отвечу: это очень просто: не только лишь для того, чтобы навсегда обезобразить их и ослепить (это было бы бессмысленной жестокостью; а даже пылая ненавистью, я не способен быть объятым ею настолько, чтоб забыть о своем долге - долге врача и человека), а еще и чтоб получить наконец изнутри наружу целебное ароматное желе; а что медлительны они и не вращаются в полную силу, то это на самом деле интересует меня как художника и/или поэта лишь в момент первой встречи. Не прельщают меня загадочные неравномерности дна, и пушистые веки, ласкающие ладонь, не отвлекают от поставленной цели. Когда глазное яблоко лопается внутри головы, я изымаю руку и ухожу, оставляя поруганное существо стенать и тереть лапами волосатую морду свою, с шерстию, на которую налипает всякая грязь земная, ударяясь выступающими частями тела о предметы, оно привлекает внимание разве что таких-же как оно само неумных жертв. Я-же удаляюсь, чтобы под сенью берез, в звенящей прохладе солнц, пожрать с ладони вышеупомянутое желе.

А если на псарне случайно оказывается лошадь, то пригождаются и шпоры. Не все знают, что лошади по сути своей беспокойны и, не овладев ими сверху, как всадник овладевает, нельзя работать с глазами. Нет, не поймите меня превратно: это не столько невозможно практически, сколько опасно для обоих сторон, участвующих в акте.

Что до кошек, то глаза их, милые, раскосые кошачьи глаза столь малы, что имеющегося в них желе не хватает даже на то, чтобы втереть его в кожу лица, не говоря уж о принятии в пищу, если такое лакомство вам по душе. Разве что остричь их наголо и смотреть с улыбкою, как мечется забавный розовый, голый, как купающееся дитя, зверек в кустах ежевики, куда вы его бросили. А если кошка беременна, то выкидывает, и малыши тоже оказываются в кустах сразу-же, и вам уже не нужно их туда бросать.

Со свиньями бывает интересно совокупляться: самому или, если свинья мужского рода, давать совокупляться с ней другим, а более никакой пользы нет от этих созданий; и хотя тварь такая же Божия, как всякий читатель этих строк, ума в ней ни на грош, и глаза заплывшие салом ее вызывают неприятную тошноту, и будучи малошерстной по природе, свинья более ни на что не годна.

 

Наш кошелек Bitcoin: 19xw3sFQFw7fwHN76yvj38tWA2F8a1a8RT

 

 

MegaЦефалNews (MZN) | Предшествующие выпуски: 600-699 | 500-599 | 400-499 | 295-399 | 195-294 | 93-194 | 0-92

См. тж. Экваэлита, Донна Анна, Candala Media Blog

Юбка (Словарь Суккубов)

 

Гостевая книга MZN

 

These sites are created and maintained by Егорий Простоспичкин, all forms and essence defined 1997-2017